Когда вы были довольно молоды, вы изучали израильское подполье и писали о нем. Ваши родители хотели, чтобы вы стали писательницей?
У меня были все основания для этого. Мой отец был главным редактором «Давар», газеты рабочего движения в Израиле, в то время самой крупной. Меня учили гордиться знанием литературы, поэзии и Библии. Моя семья очень высоко ценила умение красиво самовыражаться в письме.
Моя мама родилась в Иерусалиме и преподавала там иврит, в то время, когда в школах преподавали другие языки, а дома говорили на идише. Мама объединилась с другими учителями, чтобы совершить революционную перемену — преподавать иврит в школах. Она гордилась тем, что говорила на иврите правильно и поэтично, с правильным произношением.
Ваш отец был писателем или больше учёным?
Я бы сказала и тем, и другим. Когда в 1948 году Израиль был объявлен государством, в нем ещё не существовало законов. Отца попросили принять участие в разработке законов, и он оставил работу в газете, чтобы заняться этим.
Но он не был юристом?
В детские годы в России отец учился в двух самых известных религиозных школах. Будучи илуем, т.е. вундеркиндом, он стал раввином.
Он приехал в Израиль со «второй волной» иммиграции, так же, как и создатели нашего государства. Палестина тогда находилась в подчинении у турок; во время Первой мировой войны отец, как и другие, был призван служить в турецкую армию. В результате он свободно говорил по-турецки. После войны мы находились под мандатом Британии. В то время отец изучал право. Так как он глубоко изучил еврейские, турецкие и британские законы, то впоследствии получил право подготовить и разработать новые израильские законы. Помимо этого в израильском государстве существовала языковая проблема, т. к. прежний библейский словарь не охватывал всех новых понятий. Поэтому была основана Академия языка иврит, и отец стал одним из ее почетных членов. Его библиотека, книги и рукописи в настоящее время хранятся в Академии, в специально отведенном месте, посвящённом его памяти.
Вы служили в армии?
Да, служила.
И работали в газете?
Я никогда не работала в газете. Я помогала в сборе материала, написании и редактировании истории Хаганы — израильской подпольной организации обороны. Я занималась написанием, а не работой с телом.
Когда вы впервые столкнулись с работой с телом?
После того, как вышла замуж. Однажды у Мориса случился приступ и он не мог дышать. Я никогда ранее не видела ничего подобного. Это был настоящий шок, — я думала, он умирает. Морис сказал, что с ним такое бывало и раньше: это была астма. Он вызвал врача, который дал лекарства, и казалось, что все опять хорошо. Однако через неделю у него случился ещё один приступ, и я не могла ничего понять, поскольку не имела никакого опыта в сфере заболеваний и здоровья.
В 1952 г. Морис, получивший травму в авиакатастрофе, был вынужден отправиться в Англию для проведения серии операций на ногах. Помню, я тогда подумала: «Ноги со временем заживут. А я выясню все об астме». Я была по-прежнему напугана и полна решимости разобраться. В Англии я спрашивала всех, кого встречала: «Что вы знаете об астме»? В конце концов мне встретился студент-медик из Южной Африки, который сказал: «Да, я знаю об астме. Если вам нужно найти человека, который сможет помочь вашему мужу, то обратитесь к Чарльзу Нилу. Он практикует метод Александера».
Я пошла к Чарльзу Нилу, который согласился помочь. Морису было разрешено покидать больницу между операциями, и мы отправились на консультацию. Чарльз сказал: «Вы не знаете, как дышать надлежащим образом. У вас плохие навыки дыхания». Это было откровение! После двух-трех сеансов, проведенных Чарльзом, Морису стало намного лучше. Он научился справляться с приступами, и страх потери контроля исчез. Я спросила Чарльза, могу ли я научиться тому, как помогать Морису в будущем, когда мы вернемся в Израиль. Он ответил: «Я не провожу официальное обучение, но вы можете остаться здесь и наблюдать за тем, что я делаю». Чарльз был знаменитым учеником Ф. М. Александера.
Тогда были живы оба брата Александер, Фредерик Матиас и Альберт Редден?
Не знаю. Я поняла, что между Чарльзом и Александером была ссора. Чарльз пошёл своим путём, взяв с собой некоторых учеников Александера. Финансовую поддержку ему оказывала Изабелла Криппс, жена министра по делам колоний, которая открыла Центр Изабеллы Криппс.
Я наслаждалась своей работой в Центре. Хотя я не была студенткой официально, Чарльз потребовал, чтобы я самостоятельно прошла курс анатомии. Он дал мне список предметов, необходимых для изучения. Это был мой первый контакт с человеческим телом. Спустя два года Чарльз сказал: «Думаю, я дам вам здесь комнату, где вы сможете начать практиковать с людьми». В то время в Центре работали лишь немногие: Чарльз, Эрик де Пейер, миссис Гибсон и Луис Кэинк. Так я и начала эту работу.
Они были официальными инструкторами или вне этой сферы?
Я ничего не знаю о других учителях, работавших по методу Александера в то время, хотя сейчас их много.
Чарльз Нил дал вам что-то вроде разрешения практиковать?
Чарльз дал мне письмо, где говорилось, что я могу учить, но он не упоминал об учениках — никаких официальных учеников. Но у меня было разрешение развиваться дальше и работать, и я чувствовала, что моя работа была эффективной. Я занималась этим два года. А потом мы вернулись в Израиль.
Когда родились дети, я перестала работать. Потом Чарльз Нил написал, что едет в Израиль повидаться со своим старым другом Моше Фельденкрайзом. Конечно, я была в восторге.
Вы не были знакомы с Фельденкрайзом на тот момент?
Нет, но я слышала о нем. Он был очень известен. Знала, что он работал с Бен-Гурионом. В то время Моше как раз искал ассистента для работы, и Чарльз порекомендовал меня.
Какими были отношения Нила и Фельденкрайза?
Они высоко ценили друг друга и были хорошими друзьями.
А с Александером?
Я слышала, что когда Моше жил в Англии и работал над книгой «Тело и зрелое поведение», он встретил Александера. Моше всегда говорил, что у Александера были лучшие руки, которые он когда-либо чувствовал. Если я правильно помню, то Моше показал ему «Тело и зрелое поведение», и Александер сказал: «На самом деле, ты переписал это из моей книги!» Думаю, что на этом их отношения закончились.
Как я понимаю, Александер был требовательным в отношении работы: он четко определял положение головы, спины и тела. Все должно было быть именно так, и отклонения не допускались. Как я понимаю, сейчас последователи техники Александера стали свободнее в этом плане.
С другой стороны, Чарльз Нил немного расширил объем работы, хотя и он ограничивался только головой, шеей и спиной. Он был очень открытым и организованным во всех отношениях. Он был удивительно ловким: он мог войти в комнату и запрыгнуть на кушетку без всякой видимой подготовки — как будто просто прогуливался. От него я узнала, насколько важной может быть чувствительность прикосновения.
Когда вы решили стать ассистенткой Моше Фельденкрайза?
Это интересно произошло. Я сказала Моше: «Я не могу сейчас с вами работать. У меня дети, сыну четыре месяца; я слишком занята». Он ответил: «Тогда просто приезжай и посмотри, чем я занимаюсь».
Я приехала на следующий день. Моше жил в небольшой квартире на улице Нахмани. Я вошла в маленькую комнатку, на кровати, скрестив ноги, сидела пожилая женщина (ей тогда было под восемьдесят) и вышивала.
«Я пришла к Моше», — начала я.
«Садитесь»,— ответила она. Продолжая вышивать, она вдруг сказала: «Я потеряла иглу. Девушка, помогите мне ее найти». Мы обыскали все, но не смогли ее найти.
Я сказала: «Может быть, вы найдете ее завтра».
«Завтра! Знаете, кем бы я была, если бы ответила „завтра“?»
«Кем?» — спросила я.
«Девственницей»! — ответила она. Это было удивительное высказывание для еврейской женщины ее возраста и традиций. Так я познакомилась с матерью Моше.
Моше вошел и сказал: «Рад, что вы пришли. Давайте пройдем в кабинет». Я никогда не забуду тот день. Помню даже детали комнаты: цвет покрывала на кушетке, стол, стулья. «Ученица» лежала на кушетке. Моше сел рядом и поднял ее голову руками. Несмотря на то, что мой опыт работы с людьми составлял более двух лет, я никогда еще не видела подобного качества работы. Это было очень похоже на то, что делал Чарльз Нил и чему я научилась. Но было качественное отличие — возможно, это было ощущение цели и целостности подхода, которые были для меня новыми. Я поняла, как много еще не знаю. Потом я приходила туда каждый день, чтобы просто наблюдать и учиться. Это все началось в 1957 г.
Моше был прекрасным учителем. После каждого занятия он спрашивал, есть ли у меня вопросы. Если они были, то он отодвигал в сторону все бумаги и книги со стола, брал лист бумаги и разъяснял то, что он только что делал. Его объяснения были превосходны, он очень четко формулировал причины своих действий, и щедро делился своим временем. Иногда он заставлял людей ждать, чтобы разъяснить то, что меня озадачило. Он был выдающимся учителем.
Спустя годы, Моше как-то заметил: «Знаешь, я сделал из тебя самого замечательного ученика».
А я ответила: «Это еще ничего, Моше. Я сделала из вас замечательного учителя!» И он действительно им был.
И вскоре после этого вы начали работать?
Я правда не знаю, когда начала работать. У Моше был особый способ обучения и формирования моей уверенности. Однажды я обнаружила, что уже работаю с кем-то, и при этом поняла, что не знаю, когда именно начала работать.
Он всегда пользовался кушеткой?
Нет, это удивительно, но его изобретениям не было конца: кушетка, стул, валики, положение сидя, положение на коленях… Он мог запросто использовать любое невообразимое средство или положение. Он был так изобретателен и свободен в своём подходе.
Я поддерживала переписку с Чарльзом Нилом, делясь своими инсайтами и опытом. Чарльз писал: «Учись, однажды я приеду и тоже буду у него работать. Он делает то, чего я не умею».
К тому времени Моше уже считался членом моей семьи — он стал «братом» Морису и мне и «отцом» моим детям. Мои родители близко с ним познакомились и наслаждались его рассказами и историями. Он обычно проводил с нами выходные, и, казалось, получал огромное удовольствие. Он знал всех наших друзей и участвовал в воспитании наших детей. Иногда он просил нас всех лечь на пол, и мы делали «упражнения».
Моше был известен благодаря своей работе с израильским правительством или благодаря своим трудам в области электроники?
Он стал известен в основном благодаря своей работе с Бен-Гурионом. Из уст в уста передавалось, что он может помогать чудесным образом, и люди стали приходить к нему с различными проблемами — болью, нарушениями и т. п. Некоторые приходили в отчаянии, когда врачи не могли им помочь; другие — для саморазвития или для того, чтобы повысить мастерство в спорте, танцах или гимнастике.
Задолго до того как я стала работать с Моше, он начал вести уроки, которые мы сейчас называем ATM (сознавание через движение). Некоторые приходили на уроки регулярно на протяжении 30-40 лет. Я ничего не знала об этой стороне его работы. Мой опыт был связан с функциональной интеграцией (хотя тогда это так не называлось). Помню, как Моше сказал мне: «Если хочешь работать со мной, предлагаю тебе попробовать ATM». Я удивилась и спросила: «А чему там можно научиться?» Это оказалось замечательным опытом, который позволил лучше понять себя саму и все то, что я делала. Долгое время у меня было очень странное ощущение, что это магия. Я сказала Моше: «Как вы подготавливаете новые уроки?» Казалось, ему не нужна была подготовка. Я приходила на работу, и он говорил: «Сейчас четыре часа — пора начинать занятия». Он ни разу не опоздал на занятия за дюжину лет, что я была там, и ни разу не пропустил ни одного из них. Он был очень предан своим ученикам и своей работе.
Вы думаете, он импровизировал?
Да. Однажды, когда мы только собирались на занятие, я спросила его, какой урок он планирует на сегодня. Моше ответил: «Я это решу по дороге туда».
Он когда-нибудь объяснял, как начал планировать уроки таким образом?
Да. Когда он бывал у нас, мы часто сидели и обсуждали, как он готовился к уроку, а затем он показывал. Он говорил: «Смотри, я думаю — как я двигаюсь, чтобы сделать это». Затем он показывал мне, как осуществлял этот процесс в своём теле. Другими словами, он делал необходимое, чтобы обнаружить, как сделать движение эффективнее; какие были связи; какие изменения появлялись в дыхании; что происходило с его шеей или спиной. Он говорил: «Вот что случилось с моим дыханием, и вот что происходит с моей шеей…» Он исследовал своё тело часами, чтобы обнаружить происходящий процесс и его связи. Я часто приходила домой и видела, как Моше лежит на полу с ногами, направленными в потолок, и головой вниз, исследуя что-то. Его никогда не беспокоило, был ли он один или среди друзей — он делал то, что считал нужным. Иногда он восклицал: «О!» — и ложился на ковёр, а наши друзья уже привыкли видеть его в таком положении. Он извлекал уроки из своих собственных внутренних наблюдений, отмечая, какие движения происходят в его теле. После этого Моше анализировал этот процесс, наблюдая за тем, что происходило внутри и как именно.
Однажды я пошутила: «Моше, чему вы собираетесь учить их сегодня?»
Он ответил: «Ты не понимаешь. На самом деле, я всегда учу одному и тому же движению, только под разным соусом».
Что он имел в виду, по вашему мнению?
Что бы вы ни делали, первоначальное зарождение движения или побуждение всегда одно и то же; однако к этому можно подойти по-разному. Отличие заключается в том, как это делается.
Как вы инициируете действие? Думаю, что Моше изучал, как выполнять движение и какой способ является самым простым, эффективным и точным: как действовать настолько слаженно, чтобы в процесс движения в одном направлении включалась бы каждая часть тела; или чтобы даже мизинец ноги знал, что делает голова, повышая эффективность этого действия. Даже если вы не видите движение мизинца ноги, от него не должно исходить помех. Те части вас, которые не сознают, что есть некоторое движение, мешают, а не помогают ему. Как удержать различные части тела от создания помех? Начиная сознавать, что у вас есть такие области. Вот в чем заключается его гениальность: в открытии и дифференциации этого процесса.
Составляющей гениальности Моше было его чрезвычайно высокое самосознавание. Вы замечали это в нем? Разъяснял ли он, как самосознавание и движение — «сознавание через движение», которое из этого следует — перетекают в функциональную интеграцию?
По мере того, как я работала руками, я все лучше и лучше сознавала своё тело; а когда я начала выполнять его уроки ATM, то лучше поняла, как работать с другими. Он не заставлял меня выстраивать сознательную связь между движением и самосознаванием. Таким образом, он был хорошим учителем в японской традиции. Моше как японский мастер позволял вам получить опыт, прежде чем его обсуждать. Он наблюдал и ждал, пока не понимал, что я готова. Он умело использовал руки (то, как мы теперь работаем в функциональной интеграции). Вы даёте человеку почувствовать определённую организацию тела. И только когда убедитесь, что он сознает, то указываете на это словесно. Меня он учил так же: когда я наконец понимала, что делала, мы это обсуждали.
Итак, вы работали с Чарльзом Нилом и с Моше. Откуда ещё вы получили важные знания о теле?
Может, из дзюдо. Моше рассказывал замечательные истории о своём опыте в дзюдо. Он был великим рассказчиком, и с ним происходило много удивительных событий. Когда он рассказывал о некоторых событиях, о том, как приехал в Израиль в числе первых и воевал с арабами, я понимала, что он прошёл через этот опыт. И, хотя он больше не занимался дзюдо, но любил об этом рассказывать. Ему было тогда 50 или 60 лет, по крайней мере, он утверждал, что 60.
«Но Моше,— недоумевала я, — ваша мама говорит, что вам 50».
Он ответил: «Она хочет, чтобы я женился, поэтому говорит, что я моложе, чем на самом деле».
На это его мама парировала: «Он не знает — его там не было. Я помню, когда он родился!»
Так что был разрыв в 10 лет. В любом случае, независимо от того, было ему 50 или 60, он уже какое-то время не занимался дзюдо. Но он никогда не терял способности ходить, как мастер дзюдо, той особой походкой, в которой сочетаются баланс и легкость.
Однажды моя семья наблюдала, как Моше без остановки делал перекаты в падении на нашей большой лужайке. Мы остались под сильным впечатлением.
Я начала изучать дзюдо, достав экземпляр книги Моше по дзюдо. Моя очень хорошая подруга из Австралии также интересовалась боевыми искусствами, и вместе на ковре в гостиной мы следовали инструкциям по выполнению упражнений, последовательно изложенных в книге Моше. На следующий день мы с подругой не могли ходить. Она сказала: «Моя спина раскалывается у копчика». Конечно, я испытывала те же муки.
Позднее я сказала Моше: «Ваши книга и учение — просто посмотрите, что случилось!»
Он ответил: «Нужно быть глупцом, чтобы думать, что дзюдо можно научиться таким образом. Тебе нужен подходящий мат и настоящий учитель».
После долгих размышлений и дискуссий, собрав огромное количество историй, мы с мужем решили уехать вместе с детьми в Японию. К этому моменту я проработала с Моше уже дюжину лет. Когда я сообщила Моше о нашем отъезде в Японию — это был тяжелый момент для всех нас. В то время я была его единственным ассистентом, и мы были его семьей, особенно по выходным. Однако это была единственная возможность уехать для нас с Морисом, потому что дети должны были вернуться в Израиль через 3-4 года, чтобы окончить школу и затем пойти служить в армию.
Мы прибыли в Японию в 1969 г. Это оказался потрясающий опыт. Я занималась дзюдо каждый день, включая воскресение. Мы все учили японский язык, жили как японцы и наслаждались этим. Сын и дочь тренировались почти каждый день. Морис работал архитектором и присоединялся к нам, когда находил время.
В то время работа с другими людьми по методу Фельденкрайза отошла на второй план, и я снова стала ученицей. Однако японский традиционный стиль преподавания был для меня в новинку. Например, я сразу поняла, что надо не вопросы задавать, а копировать… копировать… просто копировать… Нужно было самой все прочувствовать. Если спрашиваешь учителя, как делается отдельное движение, он отвечал: «Я не знаю. Одну минуту…» И затем он выполнял движение, чтобы его продемонстрировать. Он никогда не объяснял, а просто делал движение, говоря: «Так… и вот так…» Это было похоже на то, как Моше учил меня: ты чувствовал это, ты знал это. Только потом Моше обсуждал это движение.
Я нашла разных мастеров дзюдо, некоторые из них были превосходны. Двое были выдающимися: одного звали Хиросет, у него был седьмой дан. Я считаю его современным самураем. Он посвящал утро по воскресеньям нашей семье. Мы занимались по три часа. Он говорил, например, такое: «Сейчас папа делает удушающий захват сыну, а мама — дочери». Позднее он приезжал к нам в Израиль.
Как у вас возник интерес к японскому театру?
Мой интерес к японскому театру пробудился, когда я услышала пение европейской девушки. Качество её голоса было фантастическим — такой тональности я раньше никогда не слышала. Я спросила её, где она научилась так петь. «Я обучаюсь у мастера японского театра», — ответила она. Когда я выразила желание у него обучаться, она дала его имя и адрес. Я никогда не брала уроки пения, но её голос был настолько необыкновенным, что я захотела научиться петь так же. Я решила встретиться с этим человеком, но на следующий день сломала ногу на занятии по дзюдо.
Это интересная история. В дзюдо, когда вы планируете бросок, то в первую очередь необходимо вывести партнера из равновесия, а затем сделать подсечку, чтобы он упал. Хотя я практиковалась с очень опытным партнером, как ни странно, он повел себя игриво: вместо того, чтобы вывести меня из равновесия, он просто пнул. Я услышала хруст, посмотрела вниз и увидела левую ногу под другим углом от нормального, сломанную в голени. Поскольку это произошло только что, я не чувствовала боли. Все в комнате услышали этот звук. Мой учитель, учительница, подошла ко мне и сказала: «Ты сломала ногу». Все остальные продолжали заниматься. Учитель была профессиональным «хонецуги», или костоправом, как и большинство учителей дзюдо. Очень умело она поставила кости левой ноги на место, включая множество мелких костей голеностопа, которые тоже сместились во время перелома. Она сделала это очень мастерски. Используя две бамбуковые палочки, как шину, она забинтовала ногу. Затем она сказала (со смехом): «Приходи завтра, только не пей саке». Я согласилась. Поразительно, но боли так и не было.
Приехав домой, я сказала Морису, что сломала ногу. Он позвонил учителю, чтобы сказать, что отвезёт меня к врачу.
«Если вы поедете к врачу, то я больше никогда не прикоснусь к Мии», — ответила та.
«Но врач может сделать рентген ноги», — настаивал муж.
«Мои пальцы уже сделали рентген, и завтра она придет ко мне снова», — ответила учитель.
Той ночью нога распухла, почернела и ужасно болела. На следующий день я не могла ходить, и меня пришлось отнести к ней на руках. Она посмотрела и рассмеялась: «Ты не спала эту ночь». Затем сняла бандаж и осмотрела ногу. Она поправила ногу и забинтовала ее, как и раньше. Я должна была приходить к ней каждый день. На третий день учитель спросила: «Почему ты не ходишь?» И я начала ходить. В конце концов у меня была другая нога и с остальным телом все было в порядке. Спустя шесть недель я уже вовсю занималась дзюдо.
Примерно в это же время такую же травму получил мужчина из Греции. Он настоял, чтобы его отвезли в больницу, что означало потерю не менее 15 минут, пока его везли. Прошло еще 10 минут, прежде чем врач осмотрел и забинтовал ногу. Все это время он мучился от боли. Я уже занималась дзюдо, когда случайно встретила его в дверях — его нога все еще была в гипсе.
Как только я стала ходить, я встретилась с Окура, мастером японского театра. Он считал себя носителем традиции кёгэн, которая была основана его семьей 23 поколения назад. Его первый сын носил имя Мотоцуго, «продолжатель»; второго сына звали Мотогуши, «помощник»; и они обучались с самого детства, чтобы продолжить семейную традицию.
Окура был выдающимся человеком. Помните, я говорила, что Моше ходил как мастер дзюдо, как тигр. Этот человек ходил, как ветер. Вы не сознавали, что он движется, пока не чувствовали дуновение. Я сказала ему, что пришла учиться пению, но не собираюсь играть или выходить на сцену. Он согласился и сказал: «Приходи в пятницу в любое время». В то время я еще не знала, что нельзя ставить условия японским мастерам. А что касается времени урока, то ты приходишь и ждешь своей очереди.
В пятницу я присоединилась к группе учеников. Мы ожидали на одной стороне его маленькой комнаты. Окура вызывал ученика, тот выходил, кланялся и усаживался перед ним. Мастер начинал петь, а ученик повторял эти же звуки. Инструментов не было, только покрытый кожей деревянный кирпич и две палочки, с помощью которых он задавал ритм. Я слушала и думала, что у меня не должно возникнуть проблем, потому что они скорее разговаривали, а не пели. Так я думала до тех пор, пока не подошла моя очередь петь, и я не смогла повторить звук. Я не могла в это поверить: это скорее был урок не пения, а того, как использовать живот. Как-то мастер сказал одной оперной звезде: «Мне неинтересно ваше пение. Повторяйте за мной». Он никогда не объяснял, что нужно было повторить. От тебя ожидали повторения звука, который он издавал. Нужно было раскрыть самой, как этому научиться — он никогда не объяснял. Я должна была в точности его копировать. Был случай, когда казалось, что я повторяю в точности, но все же это был не тот звук. Он сказал: «Да, послушай еще раз». Когда я наконец поняла, что окончание звука у мастера не сводилось к тому, что «звук в конце умер», он подтвердил мою догадку. Но я должна была разобраться сама. Даже сейчас, когда я пою, я чувствую себя замечательно, и мой голос становится сильным. Такое дыхание дает ощущение силы, и не нужен микрофон, чтобы вас услышали.
В Токио представления обычно проходят на сцене. Когда Моше был в Японии, я должна была выступать на открытой сцене в храме, где в таком большом пространстве можно было услышать только сильный голос.
Позднее учитель обучил меня песне, которую я должна была осваивать дома. С этой песней был связан танец, который я также должна была выучить, хотя и не понимала, зачем. Танец был с веером. Я должна была в точности повторять его движения, но на самом деле я не понимала, что делала. Нужно было прийти на урок в следующую пятницу.
Две недели спустя, мастер спросил, хотела бы я посмотреть спектакль театра Но. Мне было интересно, и я согласилась прийти в указанный храм в 10 часов утра. Морис пошел со мной. Мотоцуго ждал нас возле театра. «Входите скорее», — сказал он. «Тебе нужно переодеться». Я подумала, что это, должно быть, был крайне традиционный театр, поскольку для посещения спектакля требовалась традиционная одежда. Я переоделась, и меня отвели к маленькой двери, где ждали учитель и два его брата, которые с ним работали. Дверь открылась, и он сказал: «Входи». Я нагнулась, чтобы войти, в уверенности, что меня усадят с остальными зрителями, только оказалась на сцене!
Я застыла на месте. Потом услышала, как мастер сказал: «Иди к центру сцены и встань на колени». Я сделала это, как робот. «Открой веер и начинай петь», — приказал он. К этому времени мастер и его братья, которые должны были петь в хоре, тоже сидели на сцене позади меня, как это принято в японском театре. Я начала петь, и хор позади меня поддержал. Затем было сказано танцевать, я поднялась и не знаю, что делала — возможно, это и был какой-то танец. Все это время позади меня пел хор. Я видела толпу и удивленное лицо мужа. Это было ужасное испытание. Я хотела только одного — вернуться домой в Израиль: никакого дзюдо, никакого кёгэн, никакого пения, никакой Японии! Я просто хотела вернуться домой.
Наконец, спектакль закончился. Я вернулась в исходное положение и поклонилась толпе, держа веер традиционным способом, как меня обучили после уроков в доме мастера: вы кланяетесь учителю, признаете, что он вас обучил, и выказываете благодарность за обучение. Однако позже мне объяснили, что исполнитель является «мастером» на сцене и не кланяется зрителям. К моему удивлению, раздались аплодисменты сильнее, чем я когда-либо потом получала. Думаю, они все знают о начинающих актерах. Я вернулась через маленькую дверь.
Я едва успела войти в соседнюю комнату, как увидела мастера на полу передо мной в глубоком поклоне, его голова склонилась к моим ногам. Я собиралась протестовать, но как только открывала для этого рот, он снова меня благодарил. Потом он встал, легкий, как ветер, сказал, что следующее выступление состоится через две недели, и исчез.
Таким было начало моей «актерской карьеры», и, что гораздо важнее, близкой дружбы с мастером и его семьей. Мои дети звали мастера и его жену «папа» и «мама», а их дети называли нас так же. Мы провели очень много времени и праздников вместе с ними. Их дети часто ночевали у нас, а наши — у них. В конце концов мастер научил наших детей исполнять традиционные пьесы. Возможно, они были единственными западными детьми, которые играли в традиционном японском театре.
Это продолжалось два года. Когда Моше приехал на месяц в Японию, я привела его в дом мастера на урок. У меня есть фотография, где мы сидим вдвоем и поем. Моше был под большим впечатлением от сэнсэя и часто о нем говорил. Благодаря нашей дружбе с мастером, у Моше была возможность погрузиться в искусство кёгэн, а также дзюдо. Мы побывали вместе с мастером в Иссе, известном храме. Мы жили в одной гостинице, и Моше ходил в баню вместе с мастером. Потом он много раз рассказывал об этом посещении бани. На следующий день Моше также пришел посмотреть представление на сцене храма, и мы все чудесно провели время.
Японцы воспринимали Моше как мастера, почитая возраст и опыт. Они видели свет в его лице. Я часто говорила о своем великом учителе Моше до того, как он приехал в Кадокан. Там он встретил людей, которые помнили его давнюю связь с дзюдо, и господин Котани дал Моше нагрудный значок, который того безгранично обрадовал.
Когда это все происходило? В конце 60-х?
Мы были в Японии в 1969, 1970 и 1971 годах, так что это происходило в последний год нашего там пребывания.
Нашим семейным учителем дзюдо был Симидзу — выдающийся мастер, который отвечал за преподавание дзюдо в самом крупном спортивном университете Японии. Он тоже был очень заинтересован в работе с нами, т. к. для Японии было очень необычно обучать дзюдо целую западную семью — папу, маму и двоих детей. Он часто говорил: «Шестьдесят лет, всему шестьдесят лет… ногам, рукам, но сам я — двадцатилетний!» Замечательный человек!
Симидзу пригласил Моше в свой зал и представил ученикам как великого мастера дзюдо, у которого они могут многому научиться. Моше это очень обрадовало. Я сделала фотографии этого события, но что-то произошло с пленкой, и думаю, что Моше мне этого так и не простил. «Какая от тебя польза?» — спросил он. Конечно, я очень расстроилась.
Моше часто говорил о ком-то, кого встретил в Японии, как об особом целителе. Кто это был?
Это был д-р Харутика Ногути — потрясающий человек (и основатель метода Сэйтай). Я услышала о нем от альтиста из Бостона, который играл в Токийской филармонии. В то время я задавалась вопросом, не был ли он ещё одним целителем-шарлатаном. Хотя я не собиралась с ним встречаться, я записала его имя и адрес. Вскоре после этого, когда я приехала в Токио, я решила все-таки встретиться с этим целителем. Когда такси прибыло по адресу, я не поверила своим глазам — вокруг были припаркованы дорогие автомобили, и люди в праздничных кимоно выходили из дома, похожего на храм. Перед домом был разбит большой сад, что является редкостью в Токио. Сам дом стоял среди деревьев на вершине холма — это была почти «гора» по токийским стандартам. В гараже стояли два автомобиля, оба фирмы Роллс-Ройс!
Хотя я была одета просто, я решила зайти. Войдя в дом, я встретила двух человек. Убедившись, что это действительно дом д-ра Ногути, я спросила, почему здесь так много машин и людей. Мне сказали, что у одного из сотрудников Ногути была свадебная церемония, и что она проходила на верхнем этаже. Тогда я поднялась по лестнице и попала в огромный зал. Все раздвижные окна, столь характерные для японских домов, были открыты, и создавалось ощущение, что вы живете среди деревьев.
Я спросила какого-то гостя: «Где д-р Ногути?» Как будто я спросила: «Где Бог?» Он указал на невысокого мужчину, не выше 120 см, который был одет в японском стиле — мужское кимоно, похожее на платье. Он держал в руке огромный бокал коньяка. Я уже задумалась о том, что вообще здесь делаю и собиралась уйти, когда д-р Ногути посмотрел прямо на меня. Я поняла, что он и еще двое мужчин идут в мою сторону. Приблизившись, он сказал этим людям: «Посмотрите на эту даму. Она работает с людьми, как и я. И она помогает им, так же, как и я».
Д-р Ногути ожидал вашего приезда?
Нет! Он ничего обо мне не знал. Я была очень удивлена. Я посмотрела на него и сказала: «Я не думаю, что делаю то же, что и вы, но хотела бы поучиться у вас».
Он ответил: «Что вы подразумеваете, говоря „я не делаю то же, что и вы“?»
Я собралась с мыслями и сказала: «У меня есть учитель в Израиле, который делает то же, что и вы».
Очевидно, он захотел узнать больше о Моше, потому что спросил: «Он лечит тело или дух?»
Я только и смогла ответить: «Как вы можете их разделять?»
Д-р Ногути повернулся к тем двоим и сказал: «Вот видите, я же говорил!»
В этот момент я поняла, что хочу у него учиться. Он поинтересовался, работаю ли я с группой или индивидуально. «Последнее, — ответила я, — но мой израильский учитель работает с группами иногда до сорока человек». Д-р Ногути сказал, что тоже так работает, и что я могу прийти посмотреть в эту пятницу в университет, который, как оказалось, находился недалеко от того места, где мы жили.
Эти люди собрались на олимпийском баскетбольном стадионе. В центре этого огромного пространства стоял и говорил этот невысокий человек, в окружении как минимум шести тысяч человек (я получила эту цифру, посчитав места). Д-р Ногути говорил на традиционном японском, который я понимала с трудом. (Он также писал книги, но на английском доступно не так много). В какой-то момент он сказал: «Хорошо, а теперь давайте делать упражнения». Люди встали со своих мест и спустились к центру стадиона — волны людей, которые делали упражнения на площадке стадиона. Они делали то, что он назвал Katsugen undō (регенерирующие упражнения), оживляющие движения, когда люди двигаются так, как хочет их тело. Это должно было стать бессознательным способом движения, который придает определенный импульс. Это было странное зрелище.
Он говорил, что делать, давал специальные указания?
Он сказал начать упражнение. Они начали двигаться, и движения их тел становились все амплитудней и амплитудней. Некоторые продолжали двигаться таким способом. Другие прыгали, ползали, сидели, стояли — делали все, что хотели. Когда их попросили остановиться, все вернулись на свои места. Через некоторое время я решила пойти домой, я просто больше не могла на это смотреть. Не успела я сбежать, как в дверях появился д-р Ногути с вопросом, почему я ухожу. Вместо ответа я спросила, могу ли я прийти ещё раз. Тогда он пригласил меня на свои частные уроки в те дни, когда работал индивидуально. Он предложил время: «С утра и до вечера».
Итак, я пришла посмотреть на его индивидуальные уроки. Эта была та же прекрасная комната, где проходила свадебная церемония, и люди тихо ждали своей очереди. Классическая музыка — Бетховен, Брамс, все, кого можете представить — играла без остановки весь день. Человек, который приходил на лечение, заходил за ширму, ложился на пол, и д-р Ногути работал руками, устраняя проблему. Вот так он лечил людей.
Я ждала снаружи с другими людьми. Затем он увидел меня через дверь и пригласил войти. «Садись здесь и смотри», — распорядился он. Это был фантастический для меня опыт.
Пять человек ждали за ширмой. Д-р Ногути указывал на одного из них, мужчина низко кланялся и ложился на пол возле мастера. Д-р Ногути проводил пальцами вдоль позвоночника, как будто играл на пианино. Потом он ловко двигал позвонки, тянул немного тут и там — и это все, что он делал. Он двигал ноги и делал что-то очень быстро. Он работал быстро, и все пятеро ожидающих прошли лечение примерно за двадцать минут. После пяти сессий он делал перерыв и шел в маленькую смежную комнату выпить коньяк.
Однажды я спросила: «Д-р Ногути, вы никогда не пьянеете?»
Он засмеялся. «Да, но у меня в спине есть такой позвонок. Когда я делаю так (показывает), я трезвею!»
Д-р Ногути говорил только по-японски. На моем ломаном японском я спросила, почему играла только классическая музыка. «Вы должны понимать, что классическая музыка восстанавливает вашу энергию». Каждому, кто хочет восстановить свою энергию, нужна фоном европейская классическая музыка».
Каково его происхождение? Был ли он верующим или принадлежал к какому-то культу? Вы сказали, он прикладывал руки…
История в том, что он принадлежал к среднему классу, был великим целителем и женился на принцессе, которая была кузиной Императора. Дом, в котором он жил, когда-то был дворцом её семьи, перевезённым по кирпичику в Токио.
Вот так я научилась тому, что он делал: он спросил меня, как я работала, и я предложила ему показать. Он сказал: «Если вы дождетесь, когда я закончу сегодня в 7 вечера, то сможете показать на мне, как работаете. А потом я покажу на вас, как работаю я». Вот так это и произошло. Я провела урок по методу Фельденкрайза, который показался ему интересным. Потом была его очередь. То, что он делал, было не менее интересно, я обнаружила, что его руки были так же искусны, как у Моше. Это все, что я могу об этом сказать. Это была всего лишь быстрая корректировка тела, и знаю, что большинство людей получили весьма действенные результаты.
Он проводил занятия для инструкторов каждый месяц так, что работал по дням, которые заканчивались на цифру 2 в один месяц, и на цифру 3 в другой, и каждый такой блок продолжался три дня и три ночи. Меня пригласили присоединиться к двум или трем сотням его учеников, которые съехались со всей Японии.
Придерживался ли он какой-либо традиции при лечении?
Он учил, что каждый обладает способностью исцелять. Он открыл в себе эту силу, когда был совсем маленьким мальчиком. Кажется, тогда лошадь упала и сломала ногу. После того, как он подержал её ногу, пока она лежала на улице, лошади стало лучше. Так он открыл, что обладает способностью передавать жизненную энергию через свои руки другому живому существу. Это было похоже на электричество или называйте это как хотите. Этому он и обучал своих учеников. Он читал лекции и показывал технику передачи электричества другому человеку. Он пользовался славой великого мастера, и многие ученики работали у него в качестве волонтёров.
Мое ограниченное знание японского языка не позволяло понять все, о чем он говорил. Каждые три часа он делал перерыв и, уходя в свою комнату, звал меня с собой. Там он выпивал и отвечал на мои вопросы. У меня было так много вопросов, что даже не знала, с чего начать. Я внимательно наблюдала, чтобы понять, что он делает. Это был обескураживающий опыт. Я смотрела на него и думала: «Его лицо перекошено с левой стороны». Через несколько часов я думала, что это правая половина лица перекошена, а не левая. Через какое-то время я все еще не могла решить точно и записала свои наблюдения — «правая половина». Но затем через несколько часов это была левая половина. Его рот был искривлен, глаз закрыт, а тело, казалось, осело. Наконец я набралась смелости и спросила его об этом моем впечатлении.
«Простите, но мне кажется, что вы немного перекошены, иногда с одной стороны, иногда с другой», — сказала я.
«Как ты думаешь, могу ли я обучать 2 дня и 2 ночи без сна? — ответил он. «Каждый раз половина моего мозга спит».
Я никогда не узнаю, шутил он надо мной или нет. Позже я написала Моше о моей работе с д-ром Ногути.
Как только Моше приехал в Японию, он захотел с ним встретиться. Я все еще храню фотографии, сделанные в то время, когда д-р Ногути предложил Моше поучить своих учеников. И Моше сделал это — для всех трех сотен. Д-р Ногути смотрел, как Моше продемонстрировал функциональную интеграцию, а затем провел АТМ. Моше дал им урок на одной стороне, а затем попросил представить эти же движения на другой. После этого мы ушли в комнату д-ра Ногути. Моше хотел узнать, что д-р Ногути думает о проведении АТМ. Д-р Ногути сказал: «Это было интересно, особенно та часть, где вы попросили их представить движение на другой стороне. Для меня это было в новинку. Что касается функциональной интеграции, то нет разницы между тем, что делаете вы, и что делаю я, за исключением того, что я даю им еду и ставлю ее рядом, а вы кормите, а заодно и перевариваете ее за них». Это было удивительно точным проникновением в суть. Как я уже говорила ранее, его уроки были очень короткими, и ученики должны были взять ответственность за дальнейшее улучшение своего состояния.
Двадцатого числа каждого месяца д-р Ногути устраивал вечеринку, на которую приглашал «сливки японской культуры». Это происходило в его великолепном частном доме (а не на рабочем месте). После изысканного фуршета следовала культурная программа: поэтические и музыкальные выступления проходили в специальной аудитории и записывались профессиональными звукооператорами. Исполнялась только западная музыка. Для человека, который никогда не соприкасался с западной культурой, такое поклонение европейской музыке было удивительным и необычным. Однажды известный виолончелист невероятно красиво исполнял сонату Шуберта «Арпеджионе» под аккомпанемент своей сестры, пианистки. После выступления д-р Ногути сказал этому виолончелисту: «Держите смычок вот так (показывая). Так ведь лучше?»
Однажды в Токио приехал Лондонский симфонический оркестр. Некоторые музыканты были моими старыми друзьями, они играли квартеты у нас дома в Израиле. Когда я спросила д-ра Ногути хотел бы он услышать их игру, он был в восторге и пригласил их к себе домой на званный вечер. После выступления д-р Ногути дал им похожие советы.
Каждый концерт записывался и добавлялся в его огромную коллекцию. Тысячи записей хранились на полках от пола до потолка, было и звуковое оборудование, начиная от самого старого граммофона до новейшей звукозаписывающей аппаратуры. Однажды я спросила об определенной записи, только чтобы он забрался на верхнюю полку, быстро нашел запись, спустился и отдал ее мне. Его движения были уникальны. В сравнении с моим учителем пения, который, казалось, парил подобно ветру без видимых движений или изменений в теле, или в сравнении с грациозной тигриной походкой Моше, или учителем дзюдо, который двигался как леопард, д-р Ногути ходил, как животное, которое может спонтанно и без усилий повернуться в любом направлении с любой скоростью.
Он был экспертом в движении. Вы научились у него чему-то, что потом использовали?
Да, я продолжала ходить на все его занятия. По окончании дневной работы мы обменивались уроками. Считалось, что я больше, чем знакомая, но я никогда официально не училась у д-ра Ногути. Я не изучала его технику, потому что не работаю таким способом. На меня повлияло его отношение и философия, возможно, потому что вы впитываете все, что производит впечатление. Его комментарий в адрес Моше относительно «кормления учеников и переваривания пищи за них» произвёл на меня довольно глубокое впечатление. Я решила в будущем не «переваривать», а давать ученикам пищу для размышлений о неразъяснённых частях урока. После этого я сделала свои уроки короче.
Возможно, сам Моше был под сильным впечатлением от наблюдения, высказанного д-ром Ногути. Он даже сократил одну из поездок по Японии, чтобы встретиться с ним еще раз.
Однажды д-р Ногути попросил меня и Моше взяться за руки с некоторыми из его учеников, чтобы провести электричество. Позже я спросила Моше, действительно ли мы проводили электричество. «Я не знаю», — ответил он.
Д-р Ногути также устроил прием в честь Моше. Мы приехали вовремя и увидели учеников, стоящих в углу комнаты. Они показывали на растение с бутоном и заявляли, что планируют использовать электричество или жизненную силу, чтобы заставить бутон раскрыться. Я сказала Моше: «Только не говорите, что можете влиять на растение!» Но они стояли в полуметре от растения и нацелились на него (показывает жест). Чертов бутон раскрылся на наших глазах. Они утверждали, что тепло их рук заставило бутон раскрыться.
«Ну что, Моше?» — спросила я.
«Не могу это объяснить», — ответил он.
Вы изучали в Японии акупунктуру?
Да. Леди, которая занималась с нами кёгэн, сказала, что проходила курс иглоукалывания. Я встретилась с д-ром Сато. Это ещё один великий японский мастер. Он не хотел известности и жил так укромно, что его дом было трудно найти — это было простое, красивое, тихое место. Он удивился, увидев меня, европейку. Сначала я попросила его обучить меня акупунктуре, но он сказал, что он не учитель. Поэтому я попросила его быть моим врачом. «Что с вами не так?» — спросил он. Его лечение было потрясающим. После него я чувствовала себя божественно. У него была самая лёгкая рука при иглоукалывании. Я привела на лечение мужа и детей, и оно им тоже очень понравилось.
Однажды д-р Сато сказал: «Если придешь на следующей неделе, то я научу тебя». Затем он спросил, изучала ли я западную медицину. Что ему ответить? Я хотела сказать, что была профессиональным врачом — как бы он узнал, что это не так? Я уже собиралась сказать «да», но, к своему изумлению, услышала, что говорю «нет». Д-р Сато сказал: «Тогда я буду тебя учить. Но если бы ты изучала медицину, то я бы не стал этого делать, потому что ум у врачей закрыт». Я должна была привести дочь, чтобы она была моделью, а сына — переводить инструкции д-ра Сато. Сын понимал японский лучше всех нас. Моя семья была в восторге от того, что д-р Сато собирается учить меня акупунктуре, и тогда я сказала им, что они тоже должны принять участие.
Я купила специальную тетрадь, и мы поехали домой к д-ру Сато на первое занятие. «Входите, давайте пить чай». Мы сидели и становилось интересно, когда же начнется урок. «Хочу показать вам мои чашки. Посмотрите… как красиво…» Д-р Сато не останавливался. «Какой чай вы бы хотели — этот или тот?» Дети забеспокоились, вдруг я неправильно поняла д-ра Сато, когда он говорил об уроках. И я тоже задумалась, правильно ли его поняла. В конце концов, я решила, что неправильно поняла намерения д-ра Сато, и убрала блокнот и ручку. И тут я услышала: «Вот в таком духе можно начинать учиться». Правда замечательно?!
С тех пор мы приезжали на час дважды в неделю. Этот занятой человек выделял время для нас, несмотря на то, что его приемная всегда была полна ожидающих его людей. Он отказался брать оплату за уроки, настаивая на том, что не был учителем. Чтобы выразить свою признательность, я решила подарить ему изысканную керамическую фигурку, выполненную известным художником. Я сделала ему подарок. «Большое спасибо», — сказал он и отложил ее. В конце следующего урока он протянул мне коробку. Это был подарок гораздо дороже. Тогда я поняла, что он действительно не хотел оплаты, хотя в течение года занимался со мной по два часа в неделю.
Д-р Сато также лечил колено Моше. Моше и д-р Сато очень понравились друг другу. Д-р Сато сказал о Моше: «В его лице много жизни и мудрости».
Вы замечательно проводили время в Японии. Сколько вы там были?
Чуть больше трёх лет. Это был незабываемый опыт. Среди этих людей я часто чувствовала себя невежественным ребёнком. У них была определённая мудрость.
Вы изменили подход к работе благодаря д-ру Ногути. Оказали ли влияние на вашу работу техники, которыми вы овладели: дзюдо, акупунктура или другие?
Акупунктура не очень повлияла на мою работу. Перед самым отъездом из Японии я спросила у д-ра Сато: «Как вы думаете, когда я научусь иглоукалыванию?» Он ответил: «Я занимаюсь этим в течение сорока лет, и только сейчас начал что-то понимать». Я могла делать что-то из того, чему он меня обучал. На самом деле я не эксперт и далека от этого. Какое-то время я совсем этим не занималась. Но до сих пор у меня хранятся иглы и моксы. И я могу использовать иглы, чтобы помочь членам семьи, если есть проблема, которую могу решить.
Акупунктура больше похожа на медицину, чем на обучение: она что-то делает с человеком. Я когда-то задумывалась о совмещении акупунктуры с обучением; например, она способна снять острую боль у ученика, что облегчает процесс научения. Но я недостаточно знаю об акупунктуре, чтобы использовать её таким образом.
Большую роль здесь играет философия. Японцы и китайцы гораздо восприимчивей к более обширному философскому, и, в некотором смысле религиозному подходу к медицине.
Все правильно, но я думаю, что их философия была близка Моше в плане того, что важно рассматривать тело как единое целое. Их философия позволяет смотреть на человека в целом, а не на отдельную его часть; например, если у пациента болит почка, то можно его лечить через ухо. Если я чему-то и научилась в акупунктуре, так это смотреть на тело как на единое целое, как на целостный паттерн, а не делить его на части.
Моше всегда интересовала эта сторона акупунктуры, например лечение почек через ухо. Его восхищение, вероятно, было связано с видами рефлексов — рефлекторными зонами на коже, которые связаны с мозгом; фактически для него это было похоже на детективную загадку.
Это совсем другой подход.
Вы рассказали о многих важных событиях в своей жизни.
Подытоживая, скажу, что даже после всех мастеров я больше следую подходу Моше: можно сказать, что он вобрал в себя все остальное, чему я научилась. Он использовал свои знания методов наиболее практичным и экономичным способом, и мог очень чётко и ясно преподавать. Своим многочисленным ученикам он дал все необходимые элементы.
Как будто его знание дзюдо и джиу-джитсу на протяжении многих лет и отношение его тела к этим дисциплинам позволили ему видеть сквозь мудрость японской традиции. Как вы сказали, скрытая мудрость была в самой культуре. В инсайтах Моше есть нечто глубоко японское.
Да. Несомненно, восточное. Он вобрал их дух и суть, к которым добавил необыкновенный западный способ мышления и академическую остроту, логический ум. У Моше внутри, несомненно, был какой-то огонь. Его глаза были карими, но становились черными, когда он чем-то вдохновлялся. Очень странные, проникновенные, чудесные глаза!
Когда он с кем-то работал, его глаза производили глубокое впечатление. Он смотрел вверх, когда происходило что-то необычное в процессе его работы с телом. Вы это почувствовали?
Да. Было удивительно наблюдать за его работой. Именно так я училась многие годы. Через какое-то время Моше начали фотографировать и снимать на видео в процессе работы. Я испытала ужасное потрясение, когда увидела первые видеозаписи: его голова, глаза, плечи, грудная клетка и дыхание не были показаны. Я не знала, на что смотрела. Неожиданно я поняла, что руки — было последнее, на что я смотрела. На видео не было показано все тело Моше. Все было сконцентрировано на его технике — как он двигал пальцем ноги… Когда я работала с Моше, я смотрела на него и редко на то, как его пальцы манипулировали телом. Я не увидела ничего подобного на всех тех видеозаписях.
Вы вернулись обратно к духу, как способу бытия. Вы сидели около мастера и наблюдали. Без всяких объяснений. Это очень по-японски.
Невозможно выделить детали и думать, что нашли суть: детали — это не суть. Я любила смотреть на его замечательные руки, но это действительно не то, за чем я наблюдала все эти годы.
Вот где его ученики так часто терялись. Они считали, что он выполнял технические приёмы, поэтому их глаза были сосредоточены только на руках — они всматривались в то, какую кость он двигал, как будто в этом и заключался весь секрет. Что было действительно важно, как он часто подчёркивал — это «как», а не «что».
Мы говорили о разном, от Израиля до Японии. А как насчёт США? Кажется, вы были знакомы с психотерапевтом и гипнотерапевтом Милтоном Эриксоном. Какое впечатление он на вас произвёл? Повлияло ли это на вашу работу?
Да, он произвёл на меня впечатление. Однако, не думаю, знаю достаточно о работе Эриксона и его учеников, чтобы сказать, что это как-то на меня повлияло. В некотором смысле то, что делает Эриксон, объясняет многие тайны интуитивного понимания Моше психологии человека. Это никак не связано с руками. Когда я просила Моше объяснить, как Эриксон узнавал некоторые моменты, Моше отвечал, что благодаря его «жизненному опыту». Хотя они оба имели большой опыт, их отличало то, как они воспринимали жизнь, их понимание или внутренняя мудрость.
Некоторые говорят, что его работа интуитивная, другие — что экстрасенсорная. Есть много всяких названий. Моше никогда не использовал терминов «интуитивное» или «экстрасенсорное». Вы согласны, что он сказал бы, что это просто опыт?
Да, Моше был очень близок к земле. Он был сосредоточен на всем, чем занимался, и всегда был уравновешен. Таким был Моше: он никогда не колебался, как флаг на ветру, а всегда был прочно связан с землёй! Поэтому, как он мог говорить об экстрасенсорике? Его центр тяжести был у земли, и его работа и преподавание были близки к земле и логичны. Он не употреблял слова без смысла — настоящего смысла. В этом также проявлялось его величие.
/ / /
Впервые опубликовано в журнале Somatics, осень/зима, 1985-1986 гг.
Над переводом работали: Виолетта Демченко, Надежда Гайдаренко