Каково определение сознавания у Моше и как он «обучал» ему?
Давайте начнем с моего первого урока ATM на ул. Александра Янная в Тель-Авиве. Я пришел из чуть ли не противоположной «области» мышления и делания, если говорить об отношении к человеческому телу. Пришел с акцентом на «достижении», «свершении», «изменении» и «улучшении». Профессия, которую я получил в Германии, была реабилитация людей с различными физическими ограничениями.
Под конец моего первого занятия, я был едва ли не калекой. Конечно, я старался «изо всех сил». Всё занятие мы стояли за стулом, сосредоточившись на деятельности разгибателей. После урока, во время которого я очень старался, вместо того чтобы прислушиваться к тому, чего на самом деле хочет моё тело, я почувствовал, что ноги уже не в силах нести меня домой. Я едва ли не полз на четвереньках. Но, несмотря на боль, мне по-прежнему было любопытно. Это было связано с бесконечным богатством движений и особенно с непривычным характером последовательности, которая казалась логичным поэтапным процессом с единственным акцентом, двигаться «от простого к сложному».
Только теперь, много лет спустя, я способен проанализировать то, что оставило меня столь последовательно верным, восхищенным и любопытным по отношению к этому методу. Поначалу я продолжал ходить на занятия к Моше, несмотря на то, что так смутно представлял себе, что именно притягивает меня в мир, столь сильно отличавшийся от того, к которому я привык.
Вы должны помнить, что «родной язык» моего мышления основан прежде всего на движении, которое, в свою очередь, порождает словесное богатство, имеющееся в моем распоряжении, а не наоборот. Возможно, эта глубокая основа превращает минуты, часы, дни и годы, проведенные в океане этого пути, в непрерывное приключение, в котором я ежедневно перерождаюсь.
Я неоднократно проходил все уроки Моше. Они – мой истинный язык. Каждый урок для меня – это законченное музыкальное произведение. Любой, кто дышит Бетховеном, Моцартом, Шубертом или Бахом почти круглосуточно, обнаружит, что музыка становится его собственным языком.
На данный момент я сам записал более 4000 различных уроков ATM. Слова и предложения, безусловно, произрастают из корней наследия Моше, восходя прямо к тому первому уроку позади стула на Александра Янная. Это как первая любовь – вкус, который никогда не забывается.
Каждый последующий урок оставлял меня с меньшей физической болью и большим профессиональным любопытством по поводу того, что еще можно было бы обновить и изобрести. Именно тогда я открыл «это». Моше сказал, что, поскольку жизнь – это движение, а движение – жизнь, она подобна реке: течет мирно, сердито, быстро, спокойно, блестяще, серо, шумно, проявляя бесконечное количество цветов. Идеи о движении никогда не иссякнут до момента, пока сама жизнь не остановится – и даже в этом нет уверенности.
В то время, в 1966 году, я закончил военную службу. (Я вернулся в израильскую армию после специализации в области кинезиологии в Израиле, пройдя затем курс повышения квалификации в Немецком спортивном университете Кёльна). И был заведующим отделением реабилитации в крупнейшей израильской больнице Тель-а-Шомер, где работал с теми, кто восстанавливался после травм. Именно тогда я начал проводить уроки ATM, и на меня волшебным образом повлияли многие чудесные идеи, которые я испробовал на Александра Янная.
Однако еще важнее, чем изобилие идей, стало то, чему я научился, почувствовав ограничения, испытываемые ранеными солдатами. Они получили от меня ноу-хау для того, чтобы справляться с конкретными нарушениями, находя свои собственные особенные решения и двигаться дальше «как все». Травма сделала каждого из них уникальным, и я научился у них решениям, которые затем мог использовать чтобы преобразить других.
Будучи учителями, мы с каждым днем все больше и больше узнаем о том, что каждый человек уникален. Уникальность есть, даже если люди «официально» не были травмированы. Каждый из нас в той или иной степени был травмирован различными событиями в прошлом. Каждый из нас носит на плечах или глубоко в двигательных привычках личный «груз невзгод» из прошлого. Наша задача как учителей – различать все эти личные нюансы и превратить их в преимущества для широкой публики. Потому что если общественность на собственном опыте научится принимать на себя сознавание трудностей отдельных людей, то эти трудности исчезнут, и тогда мы вновь освободимся от ранее не замечаемых «оков».
Впервые я сознательно заметил, что такое сознавание через движение, во время опыта «застывания» движения. Это случилось, по дороге домой после работы в больнице. В ожидании 70-го автобуса я решил сделать «снимок» своего тела. И заметил, что держу правое плечо несколько выше. Я действительно почувствовал это и следил за его весом и положением с «пассивной внимательностью». Не старался удержать плечо или опустить его обратно, но что за чудо: гравитация чудесным образом сработала на моем скелете, и плечо опустилось самостоятельно.
Это была двойная умственная революция для человека, который всю жизнь имел дело с движением: не стараться изо всех сил, не прилагать усилий, но внимательно прислушиваться, и ситуация вернется к тому, что было до появления дисфункциональной привычки. Не слушать тело означало держать одну его часть в неправильном месте, полностью меняя организацию позы – которая затем застыла, сохраняя ненормальную ситуацию. Это приводило к тому, что тело двигалось подобно машине, у которой все время включен ручной тормоз, а колеса разбалансированы – катясь к предсказуемому разрушению.
Именно тогда я понял, почему мы последовательно созерцаем тело в начале и в конце каждого урока ATM. Теперь я знаю, что созерцание не должно проводиться рутинным способом. Следует изобрести новые, оригинальные и увлекательные способы созерцания, чтобы люди поняли, что это, пожалуй, одна из самых важных частей учебного процесса, предлагаемого на занятии. Затем начинают появляться фразы типа «перестаньте прилагать усилия». Моше использовал их, как кислород, снова и снова. Начинают формироваться озарения и чувства. Замечать нюансы – еще не решение. Слушание развивает способность различать нюансы. «Перестаньте прилагать усилия» изобретает для нас историю: для человека у нас под руками в функциональной интеграции – или в собственных глазах человека в АТМ, – это способ вернуть человека к себе таким, какой он есть на самом деле. «Перестаньте прилагать усилия» открывает нам бесчисленное множество новых путей и позволяет избежать использования старого устаревшего репертуара.
Этот репертуар, возможно, был прекрасен в прошлом, но больше не подходит для настоящего. Новые пути открывают кладезь возможностей для помощи себе и тем, кто обращается к нам за помощью. Такие нежданные возможности предназначены не для того, чтобы поразить других своим большим талантом, а скорее, чтобы дать нам инструменты, чтобы на равных иметь дело с собственным «талантом» клиента, бессознательно нарушающим его движение и его жизнь. Нужно помнить, что медицинский мир поделен на сегменты. В нем есть «полочка» для сколиоза, для болезни Бехтерева, кифоза, артрита и других недугов – бесконечное количество полочек. Но это всего лишь «полочки», и они должны служить нам главным образом ориентирами, где быть осторожными и от чего воздерживаться, но не для того, что и как делать.
Глубокое понимание и ценные инструменты, которые оставил нам Моше, позволяют нам видеть человеческое тело как целого человека и обращать то, что есть особенного в каждом из нас, в преимущество так, чтобы уникальность больше не была ограничением. Вот пример из того времени, когда я преподавал Джонатану Коэну из Тель-Авива уроки ФИ, приправленные ATM. При рождении врачи сообщили его матери, что у него редкое заболевание, относящееся к группе лейкодистрофии, и он проживет всего 6 месяцев. Его мать благоразумно связалась с Моше, и он по доброте душевной пригласил ее к себе в дом и дал Джонатану несколько уроков функциональной интеграции. Моше сказал Джонатану: «ты можешь превратить свою инвалидность в огромный рычаг и использовать его, чтобы поднять мир, расширить его, углубить и привести на свой порог». Излишне говорить, что «бедному малышу» сейчас 45 лет (2003) и у него высшая ученая степень по физике (с отличием) Тель-Авивского университета. Он сделал больше, чем просто привел мир на свой порог – многие студенты теперь ищут его общества и учатся на его знаниях.
Моше всегда видел то, что возможно, и мы имели привилегию учиться, видеть и различать все незаметные нарушения, которые мы и другие не сознаем, поскольку не замечаем того, что не замечаем. Как сказал Моше, «делайте это легко и без усилий». Мы, как преподаватели метода Фельденкрайза, знаем, как вести людей, которые приходят к нам, по их собственному пути, постепенно, по избранным ими же тропам, пока они не смогут делать все сами, не завися от учителя. Этот процесс очень похож на уроки ATM или ФИ, которые мы, как ученики Моше, преподаем каждый по-своему. Мы не подражаем великому учителю, но его величие позволяет нам наполнить каждый из его уроков новой жизнью, как если бы они всегда были нашими – точно так же, как каждая молодая мать думает и чувствует, что она изобрела материнство.
Я помню один случай на Александра Янная, где-то в течение почти десяти лет, когда я заменял там Моше (проигрывая его записи). Г-жа Ривка Бен-Сира (по ее собственному мнению, поклонница Моше номер один) прекрасно занималась по методу Фельденкрайза. Однако она не понимала, что способ Моше состоял в том, чтобы держаться подальше от труда, усилий и гимнастических достижений.
Будучи новичком, я отметил, что если «работать» мягче и с меньшими усилиями, это может позволить ей добиться лучших результатов. Когда это не помогло, я подошел к ней и (из-за отсутствия опыта) поправил ее рукой. В ответ она шлёпнула меня по руке, чтобы «я от нее отвязался». Ривка рассказала Моше, что произошло. На следующий день после того, как я поговорил с Моше об инциденте в его клинике на ул. Нахмани, он сказал мне: «подумай о том, что чувствовала Ривка, если она так отреагировала. Когда придешь к какому-либо выводу, поделись им с ней».
Что мы узнаем из этого? Моше не сказал мне, что делать. Он не стал меня поправлять. Он не пытался учить меня. Он предложил мне научиться находить свой путь, прийти к собственному выводу, и тогда все произойдет само собой. Именно так проходят наши занятия. Цитируя старую поговорку из Талмуда: «Обучайте юного ученика в соответствии с его собственным образом мышления».
Занятие состоит из движений. Оно развивается логически, и в конце концов результат генерируется сам собой. Сами по себе «упражнения» не имеют большого значения. Важность заключается в том, кто их «проговаривает». Этот человек все еще говорит и действует из своего собственного мира, переживаний, трудностей, чувств, настроения и характера, из того места, где были его мысли в тот конкретный день, в тот конкретный момент, из тех телесных ощущений, которые он принес на занятие. Эти вещи скрыты в нас, но с годами они начинают проявляться. Незаметные вначале намеки становятся более заметными в наших движениях. Так какой смысл исправлять человека, чьё самовыражение имеет определенный характер или стиль? Даже если мы дадим этому человеку инструменты – кисть, ручку, бумагу, папку, – он сам решит, использовать ли эти инструменты как кисть или как молоток.
Именно такого рода урок мы получали от Моше. Мы были единственными, кто мог выбирать, и всегда имели право выбрать правильный инструмент в нужный момент. Очевидно, что чем совершеннее инструменты, тем более совершенными они будут, но грубая работа также имеет свое место. Это похоже на человека, который практикуется в ходьбе по канату: такому навыку можно научиться, только если есть несколько доступных вариантов. Еще одна вещь, которую я узнал из ответа Моше на «случай с Ривкой», заключалась в том, что он не сказал мне: «пожалуйста, не пользуйся руками, чтобы поправлять людей», но предложил мне исследовать этот случай как единичный, вместо того, чтобы делать из него глобальные выводы.
Я искренне верю, что лучшая ФИ – это комбинация крошечных, почти невидимых движений ATM, которые вы выводите из ученика/клиента. Человек обычно не сознает их. Затем можете использовать собственные слова, чтобы дать возможность этому крошечному движению попасть в сознавание ученика. Это было лишь движение, сделанное учеником, и мы только помогаем его родить — мы не рожаем его. Я делаю это только с учеником, который способен слушать себя, который может оставить в стороне боль и ограничения и сосредоточиться на том, что происходит в его теле, и осознать, что это для его же блага.
Многие люди (те, кто видит лишь внешнюю оболочку) утверждают, что Моше был груб.
Я сам много раз чувствовал то же самое. Но когда вы рассматриваете такие примеры, как ответ Моше в «случае с Ривкой», я не вижу ничего, кроме уважения и самой тонкой интеллектуальной порядочности.
Несколько десятилетий назад у меня в ученицах была молодая художница по имени Мирит Коэн. Спустя годы она прославилась благодаря своему особому стилю живописи. Она называла его «Умственными связями». У нее были выставки по всему миру, в том числе в Израильском национальном музее в Иерусалиме. Она сказала о занятиях на Александра Янная: «Я никогда не испытывала такого изобилия за столь короткое время – за 40 минут, с участием такого разнообразия эмоций, мыслей и движений. Я никогда бы не поверила, что целый мир может уместиться в 40 минут, обрамленных таким количеством логики, так что любой, переживающий это, понимал себя иначе и лучше, чем до того, как он пришел на занятие. Это на самом деле художественный опыт». Вроде бы, именно эти слова были у Мирит. Отсюда мы узнаем, что язык, созданный Моше, — это язык для всех. Он говорит с теми, кто использует его, чтобы слушать себя.
Вот еще одна мысль, которую вызвали слова Мирит: Моше был описан как человек, любящий деньги. Сколько мы знаем людей, которые каждый раз дарят мир? Не притворяясь, он давал каждому человеку то, что было для них особенным. Какие богатства давал Моше в ФИ, чтобы сделать людей счастливее. Можно ли вообще заплатить за то, что дал Моше? Мой немедленный ответ – НЕТ!!! Потому что то, что Моше дал – в ФИ, ATM или личном cовете, – навсегда запечатлелось в каждом человеческом существе, которое знало, как это у него взять. Мы, учившиеся у него и платившие «много», обнаружили, что то, чему мы научились у него, полностью изменило нашу собственную жизнь и жизнь окружающих нас людей. Я сам заплатил Моше большую часть платы за обучение только после окончания учебы – просто потому, что раньше не мог себе этого позволить. Моше положил деньги в карман и ничего не сказал, когда я выплатил свой долг. По-моему, его щедрость и любовь к ближним были безграничны. Ясно, что такой человек устанавливает границы в нетрадиционных местах.
Еще одна история о созидательной добродетели Моше: он назвал один из уроков на Александра Янная «уроком Ривки» (в честь Ривки Бен-Сира). Перед началом занятия Ривка всегда пробовала всевозможные «эффектные упражнения». Однажды Моше увидел, как она изо всех сил пыталась дотянуться до своей стопы, которую вывернула в стиле Чарли Чаплина, и построил на основе этого движения целый урок, пока оно не стало возможным. Он убрал сложность, побудив к участию все тело, а не остался в стороне. Этим он внес свою лепту в превращение впечатляющего циркового движения в само собой разумеющееся и повседневное. Это напоминает мне «Турецкий марш» Моцарта (соната для фортепиано № 11, к. 331). Моцарт взял за основу сонату Сальери, простую «проходную» сонату, к которой добавил изящество и легкость, сделав ее бессмертной. Разница между Моцартом и Фельденкрайзом в том, что Моше назвал урок, который превращается в легкую прогулку с улыбкой на лице, «уроком Ривки». Это еще один урок честности.
Нам повезло, что Моше понимал, что то, о чем он читал лекции и чему он учил – АТМ или ФИ – было материалом, который может быть не понят сразу; что его идеи пришли раньше своего времени; что если вернуться к этому материалу второй и третий раз спустя годы, то будете лучше подготовлены к тому, чтобы понять его. Нам повезло, что Моше записал все, что говорил публично. Всякий раз, когда я перечитываю одну из его книг, я открываю новую перспективу. Это все равно, что смотреть на хорошо обработанный бриллиант. Когда свет падает на него под разными углами, вы продолжаете открывать неожиданные новые цвета.
Моше был очень прямолинеен и, когда его спрашивали, не стеснялся высказывать свое сугубо конкретное мнение. Однажды он читал лекции перед группой спортивных инспекторов из Министерства образования Израиля. Слушатели были очень далеки от идей Моше. В те времена (пятидесятые) он был не очень известен, и они не очень уважали человека, чей образ мышления не совпадал с их. Один из инспекторов встал и сказал Моше, что слушал его лекцию три года назад, и его мнение относительно определённой темы в то время было другим. Моше ответил: «Я всегда говорю много нового, потому что мир кишит этим. Каждая мелочь вызывает у меня любопытство, и я читаю об этом. Как известно, стоячая вода становится ядовитой».
Моше много читал – все, что попадалось под руку. Однажды он показал мне «Цитатник» Мао Цзэдуна и сказал: «Она почти вся из набивки. Когда прочитаю одну или две главы, я ее выброшу.»
В другой раз он сказал мне: «какая женщина захочет провести жизнь с человеком, который читает всю ночь и работает весь день. Я читаю всю ночь, потому что, когда я пишу строчку в одной из моих книг, которую могут прочитать десятки тысяч людей, я не должен ошибаться в фактах». И действительно, после того, как прочитаете книги Моше, становится трудно работать с другими специализированными книгами. Невозможно выкинуть ни слова из его книг — нет ничего лишнего. Еще одна история о библиотеке Моше: он всегда знал, где найти любую книгу. Планировка его библиотеки была логична в отношении зонирования и полок, на которых стояли книги. Однажды его сестра Малка убиралась и вытирала пыль в библиотеке во время Песаха, когда Моше был в отъезде. Когда он вернулся домой и узнал об этом, он был в ужасе. Книги были чистыми, но не на своих местах. Он был так зол, что перестал разговаривать с сестрой. Я спросил его: «на сколько?», и он ответил: «До тех пор, пока она не вернет каждую книгу на прежнее место!!!» Спустя много времени после этого инцидента я пришел навестить его в пятницу со своей первой дочерью Либит, которой тогда было 3 года. Моя жена Ирит испекла пирог, который он любил, и мы хорошо провели время. К книжным полкам была прислонена лестница, и моя дочь Либит – с грацией молодой газели – взобралась по ней и радостно начала сбрасывать книги. Я замер и с ужасом ждал, что будет дальше. Реакция моего учителя и наставника звучала так: «Смотрите, какие изумительные движения у Либит». Мои старания не дать дорогим книгам обрушиться на нас, не произвели на него впечатления, и он произнес одно из своих великолепных изречений: «Есть дети, которые чудесно развиваются, несмотря на страхи родителей».
Какая среда способствует сознаванию?
Я не могу сказать, что слово «сознавание» всегда присутствовало на заднем плане или парило в воздухе комнаты, но с первого дня можно было почувствовать, что ключевым словом и названием игры было «научение и игра с любопытством». Мы всегда выходили с очередным новым «Ого». Каждый день мы обнаруживали удивительно новый взгляд на мир, который открывал нам Моше. Мы собирались вокруг учителя, который никогда не давал нам знаний, но всегда имел для нас полный мешок удивительных игр, о которых мы еще не знали. Он присоединялся к нам в игре, создавая атмосферу, которая позволяла почувствовать, что и для него каждый день полон чудес.
Я получил разрешение на съемку, и как фотограф могу констатировать, что Моше был фотогеничен. У меня есть целая библиотека выражений лица. Когда он хотел, то мог надеть маску. Однажды я фотографировал Моше, во время ФИ с Оникой, очень умной девочкой с ДЦП. Как и у всех детей, у нее была какая-то особая химия с Моше. На одной из фотографий Моше показывал двумя руками, как он снизил уровень спастичности в ее ногах. Он с легкой улыбкой приподнимает ее правое плечо, словно говоря: «Кто еще может творить такие чудеса?».
Его ежедневные изумления и изобретения, которые он придумывал во всех ФИ и ATM, являются для меня предельным сознаванием. В такой атмосфере вы подходите со свежим взглядом к каждому человеку в ФИ и к каждой группе в ATM и реагируете на каждый случай так, будто он только что с Луны свалился — даже при том, что ноги твердо стоят на земле. В такой атмосфере вы учитесь думать, смотреть, пробовать, рисковать, изобретать, не бояться неудачи, реагировать на действительность с открытыми глазами на радужные перспективы. Эти глаза насмехаются над «невозможным» (и над теми, кто называет это «действительностью») и делают это возможным, легким и иногда даже удобным. В такой действительности слова «невозможно» не существует. Очень легко использовать такие клише, как «волшебник», «чудотворец», «чудеса». На самом деле это далеко не так, потому что Моше никогда не учил нас «рыскать по полкам» и выводить волшебную формулу для сколиоза, церебрального паралича, рассеянного склероза и т.д.
Однажды я спросил его мнение о новой книге о дыхании, которую я купил в Германии в то время. Он с презрением отложил ее в сторону. Я спросил его, почему, и он ответил: «Как можно научиться правильно дышать? Тело должно быть организовано так, чтобы движение было гармоничным и способным адаптироваться к различным видам дыхания для усилия, расслабления, гнева, любви, ходьбы в гору, ходьбы по плато, легкого бега, долгого бега, погоды, болезни, свежего воздуха, задымленной комнаты…
Каждое состояние тела должно быть способно подстраиваться под различный и изменяющийся способ дыхания. Учить человека правильно дышать – это мошенничество. Это все равно что покрыть потрескавшуюся стену краской вместо того, чтобы тщательно ее отремонтировать. Моше никогда не шел на компромисс в том, во что верил. Он делал все возможное, чтобы объяснить, когда ему задавали толковый вопрос, но отвечал жестом презрения, когда задавали противоположного рода вопросы. Пример: Моше «лечил» (какое неподходящее слово) Дорис (Case of Nora). Я сидел рядом с ним и смотрел, как он массирует ей правое ухо. Я спросил его, что он делает, и он ответил: «Иди почитай книгу». У меня есть книга об аурикулотерапии, и я обнаружил, что ухо представляет собой целый мир, и что его чувствительность и доступность делают его нерегулярной линией связи с нервной системой, мозгом и каждой частью тела. Если мы должны рассматривать человека как единое целое, мы не можем препятствовать контакту с целым миром, даже если мы касаемся лишь малой части этого человека.
Моше однажды попросил меня преподать Дорис (это ее настоящее имя) урок ФИ. Естественно, у меня была тысяча и одна причина бояться и не знать, с чего начать после того, как мой учитель, выдающийся наставник, внес некоторый порядок в ее перевернутый мир. Я сказал ему: «Моше, я не знаю, с чего начать!» Он ответил: «Должен же ты что-то знать. Начни с этого и замечай ее реакции». Из этого я узнал, что даже если у Моше была 1000 факелов, чтобы осветить ему путь, он все равно был во тьме, когда только начинал с Дорис. И даже если у меня нет ни одного факела — лишь спичка — то нужно найти свечку, зажечь ее, и с ее помощью проложить себе путь в темноте. После того, как глаза привыкнут к темноте, она перестанет быть прежней. Это научение происходит из сознавания, хотя в то время это слово еще не упоминалось.
Моше вернулся из Японии с бесчисленными историями о том, что там пережил. В этих историях Ногути был самой большой звездой, и Моше был впечатлен, как маленький мальчик, тем фактом, что люди со всего мира приезжали к Ногути на 3-минутные сеансы, стоившие целое состояние. Но помимо того, что Моше был поражен человеком, который думал и действовал совсем не так, как он сам, он был критичен. Как обычно, эта критика приняла форму рассказов. Ногути арендовал боксерский стадион на ночь для ежемесячных занятий с 3000 человек. Это занятие было посвящено одной единственной теме. Оно начиналась в 3:00 утра и заканчивалась в 8:00 утра (цена аренды была самой дешевой в это время). У Ногути было 100 помощников, которые следили за толпой и давали советы. Ногути дал собравшейся толпе сделать одно движение. Оно начиналось в стопе – а к утру – заканчивалось в голове, после тысяч движений между. На самом деле это было движение от стопы к голове, но Ногути начал с одного движения и позволил ему течь через все тело. Моше был впечатлен занятием и назвал несколько своих уроков на Александра Янная в честь Ногути.
Моше предложил провести занятие ATM для толпы на стадионе и действительно провел насыщенный урок. После этого многие люди пришли пожать ему руку, но Ногути не сказал ни слова! За завтраком во дворце, где жил великий наставник, Моше спросил мнение Ногути об уроке. Ногути ответил: «Я беру лошадь, показываю ей еду и воду, и лошадь должна сама захотеть пробиться к еде и воде. Ты, Моше, берешь лошадь, отводишь ее к стогу сена, гладишь по дороге, засовываешь ее голову в сено и двигаешь ее челюстями, чтобы она поела, а в конце массируешь ей живот, чтобы она переварила». По словам Моше, Ногути добавил: «Я лечу людей в течение 3 минут. Я не хочу вкладывать свои силы в людей, у которых нет сил отдавать. Мне все равно, даже если они умрут. Я вкладываюсь только в людей, которые хотят жить, и для этого достаточно 3 минут». Тогда Моше объяснил свое противоположное убеждение, что нетрудно научить людей, которые так или иначе имеют силу самоутвердиться в жизни. «Меня интересуют люди, которые не в силах справиться с жизнью. Я заставляю их встать на ноги, а потом отправляю их восвояси. Для этого 3-х минут недостаточно. Для этого стоит потратить свои силы».
Что касается урока АТМ, Моше объяснил, что западный человек, безусловно, обладает меньшим самосознаванием, чем люди на Дальнем Востоке. Вот почему сознавание должно быть восстановлено в длительном и продуманном процессе; потому что путь, на котором мы потеряли нашу способность – длинный, бессвязный и запутанный. Вот почему это так сложно. В этой истории мы видим разницу между двумя людьми – двумя культурами. Ногути лечил людей, давая краткие инструкции, как с дисциплинированной армией. Моше вдавался в детали и перестраивал все заново, вкладывая все, что мог, чтобы люди сами могли достичь себя. Ирония заключается в том, что Моше до сих пор жив везде, где его изучают, включая Японию, где он известен гораздо лучше, чем Ногути.
Я чувствую, что мы, как его ученики (а затем и помощники, работавшие с ним), научились переживать сами – а также позволяем другим жить методом проб и ошибок и быть полными удивления. Однажды я заснял свою дочь Либит, которая только что сделала первые шаги, как она взбиралась на перила и балансировала на них. Моя жена была встревожена и сердита на меня за то, что я не помог ей и вместо этого продолжал снимать. Я сделал это сознательно, потому что в моих глазах падение (с не очень опасной высоты) – это научение: встать после того, как немного ушибся, и идти дальше – это научение. Иметь непринужденную атмосферу, свободную от беспокойства, – это и есть научение: ребенок учится доверять самому себе. Моше всегда жаловался на родителей, которые беспокоились, что их ребенок будет ползать на четвереньках и испачкает одежду: все что остается — это ребенок, который вырастает чистым, неопытным взрослым.
На мой взгляд, жизнь Моше как учителя была слишком короткой. Если бы Бог дал ему еще 20 лет, он продолжал бы совершенствоваться год за годом. Он дал бы своим многочисленным ученикам привилегию развиваться по-своему. Он похлопал бы их по плечу за то, что они сами прокладывают себе дорогу в собственном мире, открывающимся для них чуть больше с каждым днем. Он бы спокойно объяснил им, что иногда приходится отклоняться от уроков ATM, как преподавал их он, а иногда нужно их переделывать.
Он также объяснил бы, что только в атмосфере научения, в которой открыты все возможности, люди могут продвигаться к тому, какими они были в детстве: пробующими, спонтанными и не боящимися глупостей, ошибок и падений. Моше наверняка сказал бы им, что невозможно быть хорошим учителем в этом подходе, если вы не знаете своего пути в анатомии, физиологии, неврологии, патологии и всех других «–ологиях» в мире.
Еще одна последняя история, которую я услышал от Моше после перенесенной им операции на голове, вследствие обнаружения цереброваскулярного инсульта и тромба в мозге. Всемирно известный турецкий нейрохирург прочитал книги, которые дал ему Моше, и сказал: «Г-н Фельденкрайз, зная то, что вы знаете о мозге и функционировании человеческого движения, ваш образ мышления настолько особенный, что вы должны прекратить работать и сесть писать, пока не стало слишком поздно. Ни один исследователь мозга в мире не видит мозг таким особым образом, и поэтому очень важно, чтобы вы писали». Моше сказал мне: «Он не мог понять, что в ту минуту, когда я перестану работать, я умру».
По-моему, Моше сказал здесь, что для него его работа была чистым научением, и это побудило его открыть все прочитанные им книги, чтобы получить ответы на множество вопросов, которые он задавал себе. Спектр разнообразия книг, которые он читал, был тысячами факелов, которые он приносил в работу; и он использовал их свет каждый день в темных углах, которые привлекали его любопытство – чтобы спасти жизни стольких людей, потерявших надежду. Когда они уходили после занятия, они получали инструмент, вновь зажигавший их глаза.
Я предлагаю, чтобы мы, ученики и последователи Моше, учили других на основе того, чему мы научились у Моше. Это теперь часть нашего характера, но основная часть должна быть взята из нашего личного опыта, и мы должны постоянно учиться на нем. Учитель, который только «учит», в конечном итоге повторяется и использует прошлый, а не свежий материал.
Есть еще одна причина не отказываться от частной практики и заниматься исключительно преподаванием. Люди, которые приходят изучать этот метод, обычно привязаны к своему телу и интересуются его чудесами. Люди, которые ищут помощи в своих бедах, в большинстве своем те, для которых язык тела чужд. Наша главная роль состоит в том, чтобы заново познакомить их с собственным телом и бесконечными доступными ему возможностями, которые со временем склонны скрываться.
/ / /
Над переводом работали: Дарья Седова, Анастасия Сметанкина